О равенстве и не.
Oct. 22nd, 2009 11:05 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
ya_exidnaПосле поста об угнетении домработниц я задумалась о царящем у нас в Турции социальном расслоении и неравенстве.
Раньше не задумывалась, потому что привыкла и многое воспринимала уже как должное, а вот еще раньше, когда только приехала, очень даже задумывалась.
А тут и коммент подходящий подоспел: caotica_anita (78.166.14.11) wrote:
Когда я впервые, очень-очень давно, попала в Турцию, я почувствовала себя здесь как дома - во многом благодаря ему.
Нет, не тому, о ком вы подумали, хотя муж тоже старался, но социальное неравенство... дамы и господа, это просто прелесть, что такое. Благодаря ему я почувствовала себя здесь не как дома, то есть в России, а как дома... нет, я не запуталась, сейчас разберемся.
Я, что само собой разумеется, росла в Советском нашем Союзе.
В центре столицы нашей Родины, и плакаты "Мир-Труд-Май!" не только читала, но и сама рисовала в рамках ненаглядной нашей агитации.
Семья моя ни на какие аристократические корни никогда (и сейчас даже, несмотря на моду) не претендовала, но необразованных люмпенов в роду не водилось. До того колена, до которого можно было что-либо проследить. Меня никогда не учили тому, что все равны или должны быть равны, как-то никто в семье не интересовался коммунистической пропагандой, все просто жили.
В школе принялись учить, это да.
При этом я абсолютно точно знала, что никакого равенства нет, и пугалась, что вдруг при коммунизме оно таки наступит.
Я понимала, что оно наступит на нас - на меня и мою семью, например. Сначала-то "равняйсь!" - а потом "смирно!", и все.
Было совершенно очевидно (очень-очень хорошо видно!), что вечно пьяный и дикий сантехник дядя Петя, иногда заходивший к нам по долгу службы и живший в нашем же доме, никак не равен профессору-историку Петру Петровичу, иногда заходившему к нам по поводу старых книг и жившему в нашем же доме.
Равенство их ограничивалось тем, что они заходили к нам и обитали в одном подъезде.
Зарплаты их, как я сейчас понимаю, различались не сильно, то есть тяготели к тому самому равенству. Дядя Петя свою пропивал, а Петр Петрович покупал в букинистическом прижизненные и факсимильные издания, и обоих жены ругали за неправильное распределение доходов. А еще у них были одинаковые двери в квартирах и, возможно, одинаковые табуретки или чашки - но те табуретки и чашки были одинаковыми у всей страны, это не показатель.
Уверена, что каждый Петр Петрович втайне мечтал о том, чтобы жить не рядом с сантехником дядей Петей, а с себе подобными.
Вот тогда будет равенство. И не просто равенство, а еще и свобода, и братство.
Первый призрак равенства замаячил на моем личном горизонте, когда мои родители купили кооперативную квартиру в доме, построенном для преподавателей Плехановского института. Подъезд наш в те еще времена запирался, был чист, не пах, как общественный туалет - равенство туалетов и подъездов никакой марксизм вроде не провозглашал, это туалеты и подъезды что-то там не так поняли. В нашем же подъезде иногда (не часто, все-таки это был почти обыкновенный дом, не для небожителей из Кремля) убиралась уборщица, но поскольку никто не сорил и не плевал, то этой уборки хватало. Там не было ковров и цветов, но стены были чисты, лифт работал, и никто не поджигал его кнопки.
Вы можете мне возразить, но истинное равенство было в Союзе нашем нерушимом только в таких огороженных от вторжений других сословий местах. Были писательские и профессорские дома и поселки; был рядом с домом моей бабушки дом метростроевцев: там по праздникам громко пели и матерились, там играли в домино, там женщины в затрепезных халатах развешивали во дворе белье; были дома на Кутузовском и так называемое "Царское Село" на Черемушках - там царили свои нравы и свое сословное равенство.
Я уже ребенком понимала, что это неравенство не основано на деньгах: были "богатые" торгаши и "бедные" профессора, были люди, искусственно уравненные между собой системой одинаковой оплаты самого разного труда, и мне всегда казалось, что это искусственное равенство между алкоголиком-сантехником и библиофилом-профессором никому не в радость.
Я воспринимала неравенство, основанное на образовании и культуре, как нечто само собой разумеющееся.
Я абсолютно по-человечески, без всякого презрения и гонора общалась и сейчас общаюсь с любым человеком, но по-настоящему разговаривать, дольше пяти минут и не по делу, могу только с равными.
А не с теми, кто считает "бля" постфиксом любого слова.
Я не хотела выходить за рамки образованного круга людей, неважно - бедных или богатых.
И в Турции для меня наступил рай на земле.
Потому что здесь никакого равенства не было: можно было жить в районе среднего класса, не опасаясь, что здесь же купит квартиру необразованный пастух с востока или разбогатевший миллионер-торговец; можно было не оправдываться, не желая выпить и закусить с рабочими, делающими у меня ремонт; можно было общаться с себе подобными и сталкиваться с теми, кого в России именуют быдлом или чернью, только в случае необходимости.
Это не разделение на бедных и богатых, все не так просто. Оно-то меня никогда не волновало и не интересовало.
Это именно разделение по критерию образования и профессии.
Профессор, инженер, врач может быть беден (мало ли, где ему случилось работать или наколько неразумно истратить свои деньги), его доход никому, кроме его жены, неинтересен. Но это Профессор, Инженер, Врач - это звучит гордо, и к нему все равно будут почтительно обращаться "бей-эфенди".
У нас есть знакомый маляр, очень трудолюбивый и прекрасно знающий свое дело. Он хорошо зарабатывал, сумел построить себе неплохой дом, жена его не работала и выратила двоих детей и постоянно таскает на себе кучу золотых побрякушек, но по положению в обществе им никогда не сравняться с другими нашими знакомыми. Они оба доценты, он биолог, она медик, она даже не мечтает оставить работу, хотя растить двоих сыновей и работать нелегко, а на что жить? у них нет собственной квартиры, и они живут в съемной, да и машина у них похуже, чем у нашего маляра.
Но: доцент - "бей-эфенди", а маляр - "уста" ("мастер") или "амджа" ("дядя"), и вместе им не сойтись.
А вот у нас раньше, скажете вы, был "культурный рабочий Гоша" в исполнении интеллигента Баталова. Он дружил с доцентами, шашлыки с ними жарил. Так то социалистический реализм в искусстве кино, а простой реализм в том, что понятия-то у него довольно дикие, только интеллигентностью Баталова и смягченные, а напивался он в компании газеты, воблы и примкнувшего к ним маляра, ага.
И героиня еще обретет с ним "неравный мрак", будьте уверены.
А у нас тут никакой такой роман, а тем более брак между маляром и женщиной-химиком, даже не дослужившейся до директорского кресла, невозможен.
Турецкие аниматоры - это те же несостоявшиеся чернорабочие, только они слишком ленивы, красивы и самоуверенны, чтобы не попытать счастья и не половить девушек из другой социальной среды, турецкая студентка на них и не посмотрит, это правда. Они обречены на брак в своем кругу: мама найдет какую-нибудь из деревни, читать-писать едва умеющую, с ней и живи.
А в Анталье красоток с образованием: глаза разбегаются, я поеду туда и буду как настоящий "бей-эфенди"!
Традиции востока вносят некоторые коррективы в систему неравенства, и старый маляр или торговец вправе ожидать от молодого врача или адвоката уважения и может назвать того юношу "сынок", и воспитанный культурный "сынок" воспримет это как должное... старичок, что с него взять? Так толстовский Левин разговаривал на равных с крестьянами, но пропасть между ними и образованными людьми очень даже чувствовал.
По-моему, такое неравенство, если оно не доходит до пренебрежения и издевательства над зависящими от тебя нижестоящими, совершенно естественно. Куда естественнее нашего "Мир-Труд-Мая!", которого, собственно, никогда у нас не было.
Поэтому меня в Турции ничто не шокировало и не вызвало дискомфорта.
В России вызывало, а здесь как раз все оказалось в порядке.
В Болшеве строящие наш дом рабочие ежевечерне напивались, матерились при мне, постоянно требовали от меня внимания и уважения. Я держала дистанцию, готовила им обеды, по двадцать раз повторяла элементарные указания и к вечеру физически уставала от диктатуры пролетариата на нашем отдельно взятом участке.
В Турции ни один рабочий и не подумает фамильярничать с "ханым-эфенди". С богатой выскочкой он будет делать вид, что уважает ее, в душе презирая ее простоватый (как у него самого!) выговор, а с небогатой учительницей будет совершенно искренне соблюдать дистанцию сам.
Куда мне до нее, онабыла в Париже образованная. Не мой круг, не моя среда.
Как-то в том же Болшеве выпившие грузчики таскали коробки с книгами. Кто пробовал, знает: книги (да еще стекла) неподъемно тяжелые вещи.
"Твою мать! - очередной раз выговорил очередной грузчик. - На фига же людям стока этих поганых книг?!"
Моя ехидна не высовывается в присутствии пролетариата, у нее свои понятия о классовой борьбе, свободе, равенстве и братстве, поэтому мысль свою она высказала шепотом - мне, для внутреннего пользования. Так совпало, что пролетариат в тот момент устал материться и ее слова пришлись на паузу.
"Одним читать, - тихо сказала ехидна, - остальным таскать!"
В Турции те, кто таскает книги, очень уважают тех, кто их читает.
И такое неравенство мне очень нравится, мне в нем комфортно.
И ехидне не страшно высовываться.
Раньше не задумывалась, потому что привыкла и многое воспринимала уже как должное, а вот еще раньше, когда только приехала, очень даже задумывалась.
А тут и коммент подходящий подоспел: caotica_anita (78.166.14.11) wrote:
Когда я впервые, очень-очень давно, попала в Турцию, я почувствовала себя здесь как дома - во многом благодаря ему.
Нет, не тому, о ком вы подумали, хотя муж тоже старался, но социальное неравенство... дамы и господа, это просто прелесть, что такое. Благодаря ему я почувствовала себя здесь не как дома, то есть в России, а как дома... нет, я не запуталась, сейчас разберемся.
Я, что само собой разумеется, росла в Советском нашем Союзе.
В центре столицы нашей Родины, и плакаты "Мир-Труд-Май!" не только читала, но и сама рисовала в рамках ненаглядной нашей агитации.
Семья моя ни на какие аристократические корни никогда (и сейчас даже, несмотря на моду) не претендовала, но необразованных люмпенов в роду не водилось. До того колена, до которого можно было что-либо проследить. Меня никогда не учили тому, что все равны или должны быть равны, как-то никто в семье не интересовался коммунистической пропагандой, все просто жили.
В школе принялись учить, это да.
При этом я абсолютно точно знала, что никакого равенства нет, и пугалась, что вдруг при коммунизме оно таки наступит.
Я понимала, что оно наступит на нас - на меня и мою семью, например. Сначала-то "равняйсь!" - а потом "смирно!", и все.
Было совершенно очевидно (очень-очень хорошо видно!), что вечно пьяный и дикий сантехник дядя Петя, иногда заходивший к нам по долгу службы и живший в нашем же доме, никак не равен профессору-историку Петру Петровичу, иногда заходившему к нам по поводу старых книг и жившему в нашем же доме.
Равенство их ограничивалось тем, что они заходили к нам и обитали в одном подъезде.
Зарплаты их, как я сейчас понимаю, различались не сильно, то есть тяготели к тому самому равенству. Дядя Петя свою пропивал, а Петр Петрович покупал в букинистическом прижизненные и факсимильные издания, и обоих жены ругали за неправильное распределение доходов. А еще у них были одинаковые двери в квартирах и, возможно, одинаковые табуретки или чашки - но те табуретки и чашки были одинаковыми у всей страны, это не показатель.
Уверена, что каждый Петр Петрович втайне мечтал о том, чтобы жить не рядом с сантехником дядей Петей, а с себе подобными.
Вот тогда будет равенство. И не просто равенство, а еще и свобода, и братство.
Первый призрак равенства замаячил на моем личном горизонте, когда мои родители купили кооперативную квартиру в доме, построенном для преподавателей Плехановского института. Подъезд наш в те еще времена запирался, был чист, не пах, как общественный туалет - равенство туалетов и подъездов никакой марксизм вроде не провозглашал, это туалеты и подъезды что-то там не так поняли. В нашем же подъезде иногда (не часто, все-таки это был почти обыкновенный дом, не для небожителей из Кремля) убиралась уборщица, но поскольку никто не сорил и не плевал, то этой уборки хватало. Там не было ковров и цветов, но стены были чисты, лифт работал, и никто не поджигал его кнопки.
Вы можете мне возразить, но истинное равенство было в Союзе нашем нерушимом только в таких огороженных от вторжений других сословий местах. Были писательские и профессорские дома и поселки; был рядом с домом моей бабушки дом метростроевцев: там по праздникам громко пели и матерились, там играли в домино, там женщины в затрепезных халатах развешивали во дворе белье; были дома на Кутузовском и так называемое "Царское Село" на Черемушках - там царили свои нравы и свое сословное равенство.
Я уже ребенком понимала, что это неравенство не основано на деньгах: были "богатые" торгаши и "бедные" профессора, были люди, искусственно уравненные между собой системой одинаковой оплаты самого разного труда, и мне всегда казалось, что это искусственное равенство между алкоголиком-сантехником и библиофилом-профессором никому не в радость.
Я воспринимала неравенство, основанное на образовании и культуре, как нечто само собой разумеющееся.
Я абсолютно по-человечески, без всякого презрения и гонора общалась и сейчас общаюсь с любым человеком, но по-настоящему разговаривать, дольше пяти минут и не по делу, могу только с равными.
А не с теми, кто считает "бля" постфиксом любого слова.
Я не хотела выходить за рамки образованного круга людей, неважно - бедных или богатых.
И в Турции для меня наступил рай на земле.
Потому что здесь никакого равенства не было: можно было жить в районе среднего класса, не опасаясь, что здесь же купит квартиру необразованный пастух с востока или разбогатевший миллионер-торговец; можно было не оправдываться, не желая выпить и закусить с рабочими, делающими у меня ремонт; можно было общаться с себе подобными и сталкиваться с теми, кого в России именуют быдлом или чернью, только в случае необходимости.
Это не разделение на бедных и богатых, все не так просто. Оно-то меня никогда не волновало и не интересовало.
Это именно разделение по критерию образования и профессии.
Профессор, инженер, врач может быть беден (мало ли, где ему случилось работать или наколько неразумно истратить свои деньги), его доход никому, кроме его жены, неинтересен. Но это Профессор, Инженер, Врач - это звучит гордо, и к нему все равно будут почтительно обращаться "бей-эфенди".
У нас есть знакомый маляр, очень трудолюбивый и прекрасно знающий свое дело. Он хорошо зарабатывал, сумел построить себе неплохой дом, жена его не работала и выратила двоих детей и постоянно таскает на себе кучу золотых побрякушек, но по положению в обществе им никогда не сравняться с другими нашими знакомыми. Они оба доценты, он биолог, она медик, она даже не мечтает оставить работу, хотя растить двоих сыновей и работать нелегко, а на что жить? у них нет собственной квартиры, и они живут в съемной, да и машина у них похуже, чем у нашего маляра.
Но: доцент - "бей-эфенди", а маляр - "уста" ("мастер") или "амджа" ("дядя"), и вместе им не сойтись.
А вот у нас раньше, скажете вы, был "культурный рабочий Гоша" в исполнении интеллигента Баталова. Он дружил с доцентами, шашлыки с ними жарил. Так то социалистический реализм в искусстве кино, а простой реализм в том, что понятия-то у него довольно дикие, только интеллигентностью Баталова и смягченные, а напивался он в компании газеты, воблы и примкнувшего к ним маляра, ага.
И героиня еще обретет с ним "неравный мрак", будьте уверены.
А у нас тут никакой такой роман, а тем более брак между маляром и женщиной-химиком, даже не дослужившейся до директорского кресла, невозможен.
Турецкие аниматоры - это те же несостоявшиеся чернорабочие, только они слишком ленивы, красивы и самоуверенны, чтобы не попытать счастья и не половить девушек из другой социальной среды, турецкая студентка на них и не посмотрит, это правда. Они обречены на брак в своем кругу: мама найдет какую-нибудь из деревни, читать-писать едва умеющую, с ней и живи.
А в Анталье красоток с образованием: глаза разбегаются, я поеду туда и буду как настоящий "бей-эфенди"!
Традиции востока вносят некоторые коррективы в систему неравенства, и старый маляр или торговец вправе ожидать от молодого врача или адвоката уважения и может назвать того юношу "сынок", и воспитанный культурный "сынок" воспримет это как должное... старичок, что с него взять? Так толстовский Левин разговаривал на равных с крестьянами, но пропасть между ними и образованными людьми очень даже чувствовал.
По-моему, такое неравенство, если оно не доходит до пренебрежения и издевательства над зависящими от тебя нижестоящими, совершенно естественно. Куда естественнее нашего "Мир-Труд-Мая!", которого, собственно, никогда у нас не было.
Поэтому меня в Турции ничто не шокировало и не вызвало дискомфорта.
В России вызывало, а здесь как раз все оказалось в порядке.
В Болшеве строящие наш дом рабочие ежевечерне напивались, матерились при мне, постоянно требовали от меня внимания и уважения. Я держала дистанцию, готовила им обеды, по двадцать раз повторяла элементарные указания и к вечеру физически уставала от диктатуры пролетариата на нашем отдельно взятом участке.
В Турции ни один рабочий и не подумает фамильярничать с "ханым-эфенди". С богатой выскочкой он будет делать вид, что уважает ее, в душе презирая ее простоватый (как у него самого!) выговор, а с небогатой учительницей будет совершенно искренне соблюдать дистанцию сам.
Куда мне до нее, она
Как-то в том же Болшеве выпившие грузчики таскали коробки с книгами. Кто пробовал, знает: книги (да еще стекла) неподъемно тяжелые вещи.
"Твою мать! - очередной раз выговорил очередной грузчик. - На фига же людям стока этих поганых книг?!"
Моя ехидна не высовывается в присутствии пролетариата, у нее свои понятия о классовой борьбе, свободе, равенстве и братстве, поэтому мысль свою она высказала шепотом - мне, для внутреннего пользования. Так совпало, что пролетариат в тот момент устал материться и ее слова пришлись на паузу.
"Одним читать, - тихо сказала ехидна, - остальным таскать!"
В Турции те, кто таскает книги, очень уважают тех, кто их читает.
И такое неравенство мне очень нравится, мне в нем комфортно.
И ехидне не страшно высовываться.
А тут и пост у моей френдессы