(no subject)

[ya_exidna]

Почитаем?
Как я и обещала во время прогулки вокруг героя моего романа...
Он, и правда, герой моего романа "Призраки балета" - наш театр.
И табачный склад заодно.
Нам сегодня на склад.
Глава называется "Испанский танец" - там все главы задуманы как фрагменты балета "Лебединое озеро"... аффтар иногда того... позволяет себе поразвлечься на стороне, извините.

  Артисты курили.
  Длинноногие принцы и длинношеие лебеди, гордые принцессы и их придворные, заморские гости и злые волшебники, гусары из чардаша, испанки с веерами и без – все они живописно развалились на стульях, креслах и банкетках, и дым окутывал их, словно специально задуманный сценический эффект. Несмотря на нарочитую расслабленность поз - откинутые спины, согнутые колени, задранные на столы ноги, лица у всех были напряженными и словно чего-то ожидающими.
  Вернее, подумал Кемаль, не ожидающими ничего хорошего.
  Их было много, но Кемаль уже знал, что и это не вся труппа: сегодня репетирует одна часть, завтра другая, иногда эти части пересекаются, потому что многие артисты участвуют сразу в нескольких танцах, а солисты сейчас, накануне премьеры, присутствуют почти всегда.
  Оставив русскоговорящую часть труппы и направившись в так называемую курилку, Кемаль вздохнул с облегчением. Все-таки когда понимаешь, кто что кому (и как!) сказал, гораздо проще. У Кемаля была прекрасная от природы и тренированная память, он легко запоминал фразы, имена, цифры, но разве она могла ему помочь, когда разговор велся на чужом языке? Конечно, он наблюдал, подмечал чью-то нервозность, чье-то нежелание отвечать, чьи-то злые взгляды и интонации, но если бы он понимал эти длинные, шипяще-рычащие слова!
  Кроме известного всем любителям кроссвордов короткого русского «да», он не знал ни слова на этом трудном, как уверяла Айше, языке и подозревал, что застрявшее почему-то в голове слово «жабы», которое выкрикнула Нелли, употреблять не стоило. Особенно если хочешь понравиться собеседнику.
  Других познаний в русском языке за время этой бурной беседы он не приобрел.
  И ничего нового тоже не узнал.
  Неужели кому-то может быть настолько важно, чтобы в театре не состоялась какая-то постановка, чтобы пойти из-за этого на жестокое убийство?
  Неужели кому-то так хочется танцевать не какой-нибудь венгерский или испанский танец, а именно лебедя, чтобы?..
  Это ведь не просто, совсем не просто, не так, как мы все иногда думаем о ком-то, кто мешает нам жить: убить мы его готовы! Каждый, кто честен сам с собой, не может не признать, что хотя бы раз позволил себе помечтать о смерти – соперника, начальника, конкурента, да что там, даже самых родных и близких. Но одно дело – мысли, пусть даже расцвеченные подробностями, а совсем другое – то, что придется делать собственными руками, в прямом, физическом смысле этого слова. Мысленно и то хочется убить на расстоянии: чтобы ничего не трогать, не испачкать рук, не видеть ничего грязного и неприятного, но чтобы решиться и перейти от мыслей к делу, нужно либо вовсе не представлять себе, на что ты идешь, либо быть не совсем человеком.
  Либо придавать преувеличенное значение таким, в общем-то, неважным вещам, как, скажем, постановка «Лебединого озера» и собственная в этом озере роль.
  Прежде чем войти в ожидающую его курилку, Кемаль прочитал висевший на стенде за стеклом список: действующие лица, исполнители и дублеры, расписание репетиций и классов. Его еще не поменяли, и имя Пелин Пембе значилось в нем в самой верней строке.
  Неужели за то, чтобы занять эту строчку?.. Да, да, и за это тоже, ты далек от театра и их проблем, тебе не понять, прими это как данность и занимайся своим делом.
  Кемаль не имел ни малейшего представления о сюжете «Лебединого озера», однако, следуя логике списка, можно было легко догадаться, что погоду в нем делали четыре персонажа: Одетта, Одиллия, Зигфрид и Ротбарт.
  Четыре? Исполнителей было трое.
  Обе женские роли предназначались звезде и приме Пелин.
  Обругав себя за то, что не выяснил в Интернете все про это злосчастное «Озеро» и теперь будет выглядеть непосвященным, Кемаль вошел в окутанное дымом помещение с необъяснимо, безумно высокими потолками.
  Длинноногие принцы и длинношеие лебеди, гордые принцессы и их придворные, гусары из чардаша и испанки – с веерами и без – все они, как по команде, повернулись в его сторону. Они показались ему существами из иного мира, иной вселенной: то ли из-за их необычных, невозможных для нетренированного человека поз, то ли из-за странных трико, гетров, коротеньких юбчонок, то ли из-за всеобщей худобы, то ли из-за делавшего их похожими на призраки дыма.
  Дым охотно играл свою мистифицирующую роль, клубился над столиками и уплывал под потолок.  Напоминая о первоначальном предназначении этого здания, некогда отданного под репетиционные залы балетного театра.
  Когда-то давно это высокое уродливое серое строение было табачным складом.
  Тюки с табаком привозили на огромных фурах, заезжавших через широкие двери, почти ворота, прямо вовнутрь, там сгружали, поднимали наверх и хранили, а потом отправляли дальше, на фабрики, производящие сигареты. Сейчас высоченный первый этаж использовался как автостоянка, а почти весь второй (он же последний) был прибежищем и царством местного балета.
  Кому пришло в голову, что это не приспособленное для подобных целей, плохо отапливаемое помещение годится для изысканного и изящного искусства, неизвестно, но этот кто-то, по-видимому, исходил из того, что по лестнице, ведущей наверх, к нынешним репетиционным залам, никто, кроме профессиональных танцоров или спортсменов, подниматься не сможет. К тому же, места тут достаточно, строение это городу не нужно, все равно пустует, а сносить или ремонтировать его никто не желает, - танцуйте себе и не говорите потом, что мэрия не заботится о культуре.
  Всех, кто впервые попадал сюда, ожидая увидеть нечто соответствующее элитарному слову «балет», неприятно поражали три вещи.
  Во-первых, само серо-бесцветное здание с огромными, такими же серыми, как стены, годами немытыми окнами; потом та самая, крутая до неприличия лестница с разными, словно издевающимися над пришедшими ступеньками; и, наконец, въевшийся во все стены, так и не выветрившийся за годы, отвратительный, кислый запах табака.
  Наивные визитеры начинали озираться в надежде увидеть нечто более приятное глазу, затем принюхиваться и морщить лоб в попытках определить, что это за запах и каким ветром его принесло, а преодолев подъем по лестнице, тяжело дышали, забывали и про вид, и про запах, и только радовались, что наконец-то достигли цели. Здесь их встречали обшарпанные стены, те же немытые серые окна, длинный узкий, всегда плохо освещенный коридор – и потрясающей стройности юноши, неземной красоты девушки, захватывающая музыка, французские слова и ритмичный счет, развязавшиеся ленточки на пуантах, которые какая-нибудь из неземных девушек поправляла, держа ногу высоко над головой, запах кофе и сигаретный дым…
  И визитер понимал, что, несмотря на все внешнее убожество бывшего табачного склада, теперь здесь жил своей не понятной чужакам жизнью загадочный и прекрасный балет.
  Вчера Кемаль еще был таким визитером, сегодня здание уже не поражало серостью, подъем по лестнице дался легче, а запах табака был побежден его же порождением.
  - Там должна быть Кармен, - сказала вечером Айше, выслушав его рассказ.
  - Почему Кармен? Это вроде опера? Или нет?
  - Вроде опера. Просто она же работала на табачной фабрике, помнишь? Ну вот, а у тебя табачный склад!
  «Может, мне поэтому мерещатся какие-то испанки?» - подумал он, приноравливаясь к дымовой завесе. Но тотчас, как будто отвечая на его мысль, возле него сверкнула черными глазищами красавица брюнетка.
  «Кажется, я вчера ее не видел, я бы запомнил. Хороша, ничего не скажешь! Интересно, кто такая? Не новая ли прима?»
  - Еще раз здравствуйте! – обратился он к ожидающей продолжения аудитории. – Вчера нам удалось поговорить не со всей труппой, а вы, конечно, понимаете, что мы должны задать вам всем интересующие нас вопросы.
  - Задавайте, - нараспев протянула особенным голосом какая-то кокетка, черные глаза улыбнулись ему с другой стороны, и Кемаль подумал, что это от дыма: голова закружилась, что ли? – Вот с нами, например, еще никто не разговаривал.
  Ему захотелось встряхнуться, как лохматой собаке после дождя, - что за наваждение или это у них грим такой? Ничему не удивляйся: это же театр, хоть и табачный склад.
  Красавицы были почти одинаковые: черноглазые, тонкие, невысокие, с похожими носами и одинаковыми – или так нарисованными? – губами. Только волосы, слишком черные у одной, напомнившей ему испанку, у другой были светлыми – пожалуй, слишком светлыми и яркими, чтобы быть натуральными.
  Наверно, сестры или даже близнецы, одним гримом такого сходства не создать.
  - Вас, видимо, вчера не было, а то я бы непременно поговорил, - с улыбкой отбив брошенный ему мяч кокетства, он внутренне поморщился: похоже, с ними можно разговаривать исключительно в таком тоне.
  - Нет, мы были, но тогда, видимо, вас не было, а потом мы ушли к костюмерам, - эту простую фразу брюнетка выговорила так, словно вкладывала в нее некий таинственный, одним им понятный, почти неприличный смысл.
  «Зря тратишь время, детка», - мысленно вздохнул Кемаль.
  За годы работы он и не такого сладкого мурлыканья наслушался, и женщины, которые сразу, с места в карьер, начинали использовать свои чары, свою подлинную или мнимую неотразимость в корыстных целях, были ему неприятны. Им приходилось бесконечно подыгрывать, делая вид, что чары, разумеется, возымели действие – а как же иначе? – только вот служебное положение да кольцо на пальце обязывают. А если бы не это, то вы, красавица, были бы вне подозрений и избавлены от неприятных вопросов.
  Играть нужно было с разной степенью убедительности, потому что среди сторонниц подобного прямолинейного корыстного кокетства встречались порой и неглупые дамы, решившие изобразить дурочек, но все эти игры Кемаль искренне ненавидел.
   Он сам влюбился в женщину, которая не строила ему глазок, которой это было не нужно и не интересно; она разговаривала с мужчинами нормальным тоном, не выпевая фразы призывно округляющимися губами, она смотрела на них прямо и спокойно, видя в них не потенциальную добычу, а друзей, случайных собеседников или врагов, в зависимости от того, кем они на самом деле были, и Кемаль научился ценить подобных женщин и презирать всех остальных.
  Он тотчас вспомнил и серьезный, мгновенно отчуждающий взгляд переводчицы Лизы, и бойкие и сияющие, но какие-то очень товарищеские глаза Нелли, вспомнил бывшую русскую соседку Айше Катю, с которой всегда было так весело и легко болтать ни о чем, не опасаясь, что эта легкость будет воспринята как-то не так.
  «Здесь же Турция!» - черт бы побрал это выражение! – мысленно вздохнул он. – Все у нас не как у людей! К сожалению. С женщинами вон нормально не поговоришь…»
  Ладно, здесь же театр, и вся наша жизнь театр, а в полиции – так и вообще почти Голливуд, и все мы в нем актеры...

Продолжение, а заодно и начало скоро будут в книжке... и вы узнаете, в чем там дело и чем оно закончилось. :)